Гражданский муж потребовал, чтобы я вставала в пять утра и гладила ему рубашки. Я молча показала на гладильную доску и спокойно вернулась в постель.
— Ларисо, борщ — это вообще не еда. Где нормальный ужин? — Вадим стоял возле плиты и ковырял ложкой содержимое кастрюли. Я возилась с этим борщом почти три часа: свёклу запекала отдельно, мясо долго томила, делала всё по бабушкиному рецепту. А он смотрел так, будто я наливала туда воду из-под крана.
— Это нормальная еда, — ответила я. — Свекольник по бабушкиному рецепту.
— У моей матери борщ — это борщ. С мясом. А у тебя какая-то вода с овощами.
Я промолчала. Уже четыре года в основном молчу с того дня, как мы окончательно съехались.
Вадим сел за стол, налил себе сам и откусил кусок хлеба. Скривился.
— И хлеб чёрствый.
— Купила утром.
— Значит, плохой.
Я посмотрела на свои руки — красные от горячей воды, дрожь исчезла давно.
— Вадим, я с восьми утра была на работе, потом заехала в магазин и готовила три часа. Это не вода, это ужин, который я варила три часа.
— А я, по-твоему, не работаю?
Он мастер в цеху. Зарплата — сорок пять тысяч, пять отдаёт на коммуналку, остальное на машину, рыбалку, пиво. Основные расходы — на мне: квартира, продукты, счета.
— Работаешь, — сказала я. — Я с этим не спорю.
— Тогда и есть я должен нормально.
Он отодвинул тарелку и включил телевизор. Борщ почти нетронутый. Я смотрела на него и вспоминала, как когда-то он ел с аппетитом, хвалил, говорил: «Ларисо, ты у меня лучшая хозяйка». Это было три года назад. Потом — только «не так», «не то», «у мамы вкуснее». А его мать, к слову, варит борщ из пакетика «Магги» — я видела в августе.
— Знаешь что, — сказала я неожиданно спокойно. — Завтра ужин готовишь сам. Я устала.
Он повернулся ко мне.
— Чего?
— Завтра. Готовишь. Сам.
— Я тебе что, повар?
— А я тебе кто — повариха?
Он смотрел пять секунд, потом усмехнулся.
— Ну-ну. Посмотрим.
Я ушла в спальню, легла в халате на покрывало. Сердце билось быстро — не от страха, а от неожиданности. Впервые за всё время я сказала «нет» из-за еды. В телевизоре орал комментатор, на кухне хлопнула дверца холодильника — Вадим искал пиво. Я закрыла глаза и уснула с мыслью о нетронутом борще.
Утром я встала в семь. Вадим уже сидел на кухне с пакетом магазинных пельменей и вилкой. Разговор был коротким.
— Завтрак где?
— Там же, где ужин, если ты его приготовил.
Он допил кофе и вышел, хлопнув дверью. Я спокойно села за стол одна. В тишине. Без претензий. Маленькая победа. Она аукнулась через два дня.
В субботу приехала Тамара Петровна, его мать, без предупреждения. Лицо у неё было особенное — губы поджаты, глаза прищурены.
— Здравствуй, Ларисочка. Чай ставь.
Она вошла как в свою квартиру, разувшись и отодвинув мои тапочки.
— Пыльно стало, — сказала.
Вадим сидел в кресле, не смотрел на мать.
— Лариса, — начала она после глотка чая, — пойми, я не лезу в вашу жизнь. Но Вадик жалуется.
— На что?
— На всё. Не разговариваешь, готовишь плохо, дома беспорядок.
Я посмотрела на Вадима. Он листал телефон.
— Тамара Петровна, я с восьми до семи на работе. Готовлю каждый день, вчера мыла полы.
— Мужчине нужен дом, семья. А ты живёшь у нас как сама по себе.
Внутри что-то щёлкнуло. Я уже холодела.
— Тамара Петровна, — спросила я, — а кто такие «мы»?
— Ну как кто? Наша семья. Вадик, я, его покойный отец.
— А я где живу?
— У Вадика, естественно.
Я достала договор аренды квартиры, который сама оплачивала уже четыре года, и положила перед ней.
— Читай, арендатор — Котова Лариса Сергеевна. Квартира моя. Тридцать восемь тысяч в месяц из моих денег.
Тамара Петровна посмотрела на сына, он поднял глаза от телефона.
— Лариса, ты хочешь сказать, мой сын у тебя на содержании?
— Нет, я не «к вам приехала», а живу в своей квартире и оплачиваю её. Учитывайте это.
Она встала, лицо красное, чашка осталась на столе.
— Вадик, поехали. Я не собираюсь это слушать.
Вадим успокоил мать, она ушла. Я осталась, сердце билось спокойно. Договор убрала. Впервые за четыре года не извинилась, не готовила ужин. Он тоже молча лёг спать. Вторая маленькая победа. Месть началась через неделю: аккуратно, без криков.
Во вторник он сел с калькулятором и листком.
— Лариса, надо поговорить о деньгах.
— Давай.
— Ты слишком много тратишь.
— На что?
— На продукты. Двадцать две тысячи за месяц на двоих!
— А ты сколько даёшь? — три тысячи.
— На двоих, на месяц. Три тысячи?
— Ты ешь дома дважды, я готовлю на нас обоих. Ты даёшь три, я добавляю девятнадцать. И говоришь, что много трачу?
— Можно экономнее.
— Отлично. Делим всё пополам. Твоя еда — твоя, моя — моя. Полки холодильника разделены.
Он молча выключил калькулятор.
— Так люди не живут.
— А как живут, Вадим? Я плачу за квартиру, еду, коммуналку. И после этого ты говоришь, что я трачу слишком много?
Он молчал. Я позвонила подруге, услышала подтверждение: да, он сидит у меня на шее четыре года. Я действительно его кормила, учитывая чеки.
Я поставила условия: сам идёт в магазин, покупает себе продукты, я — себе. Не купишь — ешь остатки. Он рассмеялся. Я ушла спать и спала нормально.
В понедельник он требовал рубашки к пяти утра. Я молча достала гладильную доску, поставила утюг и первую рубашку.
— Вот, — сказала.
— Ты что делаешь?
— Ставлю доску. Тебе нужны рубашки. Гладь.
— Лариса!
— Я свою часть сделала. Постирала, принесла, поставила. Дальше — ты.
Я легла, отвернулась к стене.
— Ты пожалеешь, — услышала я.
— Возможно. Но не сейчас.
Утром я встала в семь, Вадим уже на кухне. Никаких поглаженных рубашек.
— Доброе утро, — сказала я.
— Вадим, нам нужно поговорить.
— Ты съезжаешь. Сегодня.
Ключи оставил на столе. Я не плакала. Не оправдывалась. Четыре года тяжести закончились. Теперь у меня тишина, моя квартира, и я сплю спокойно до семи утра. Гладильная доска снова в шкафу — почти не нужна. Я свободна.
